«Холодная фиксация уступила место индивидуальному восприятию»: о коллекции импрессионистов в Пушкинском музее
«Импрессионизм — искусство неточности» (Эрик Сати): живописная революция
Говорят, импрессионизм обязан своим рождением изобретению тюбика для краски, который освободил художника от мастерской. Это правда?

-
Камиль Коро. Пруд в Виль д"Авре. 1850 - 1870-е гг.
Во многом — да. Это техническое изобретение действительно позволило работать на пленэре «от и до». Но важно помнить, что импрессионисты были не первые, кто вышел на пленэр (не на улицу). Их предшественники — художники барбизонской школы — уже начали делать это (группа французских пейзажистов середины XIX века, стремившихся изображать природу максимально реалистично — прим. ред.). Так что тюбик с краской, который барбизонцы уже использовали, стал логичным продолжением процесса.
У импрессионистов-пейзажистов, таких как Клод Моне или Камиль Писсаро, была своя причина писать быстро: им нужно было успеть ухватить сиюминутное впечатление. Освещение на улице постоянно меняется — туча набежала на солнце, и всё уже выглядит иначе. Поэтому они писали очень быстро, буквально за один прием. Краски в тюбиках давали возможность взять всё необходимое и отправиться куда угодно — хоть на берег реки, хоть, как у Моне, в лодку-мастерскую. Технический прогресс действительно подготовил почву для этой живописной революции.
Фотография стала конкурентом для гиперреалистичной живописи. Как импрессионисты использовали этот вызов в свою пользу?
Они не столько соревновались с камерой, сколько использовали приёмы, свойственные фотографии. Мы видим это у Ренуара, у Дега — эффект кадра, случайно выхваченного из потока жизни. Сама композиция картин начинает строиться по новым законам. Появляются необычные ракурсы, фигуры, обрезанные краем кадра, смещённые центры. Дега, например, называют мастером композиции без центра.
С другой стороны, импрессионисты взяли на вооружение и эффект размытости. Ранняя фотография была несовершенной, и если люди на улице двигались, их фигуры на снимке получались смазанными. Импрессионисты стали использовать эту «нечёткость» в своих городских пейзажах.
В целом, фотография заставила живопись переосмыслить свою роль. Если детальную фиксацию реальности может сделать фотоаппарат, то в чём уникальность художника? Ответом импрессионистов стал личный взгляд и личное впечатление. Холодная фиксация уступила место индивидуальному восприятию. Более того, особенности зрения самих художников из недостатка превратились в инструмент. Раньше художник, теряя зрение, бросал работу. Теперь же его уникальное видение стало ценностью.
При этом импрессионисты максимально ушли и от философской нагруженности — этим занимались символисты. Их быстрые, фактурные мазки были прагматичны: нужно было успеть зафиксировать мгновение, некогда сглаживать поверхность.
Как зрители восприняли такую работу фактурным мазком, отказ от чёрного и чистого белого, новые сюжеты?
Изначально публика это не воспринимала всерьёз. После первой выставки импрессионистов в 1874 году критик Луи Леруа написал, что «корова языком налижет лучше», чем эти художники. Это считалось нонсенсом, непрофессионализмом.
Но постепенно взгляды и публики, и художников менялись. Импрессионизм открывал глаза: оказывается, можно писать по-другому! Без этого открытия не было бы ни Ван Гога, ни Гогена, учившегося у Писсарро, ни даже кубизма. Казимир Малевич тоже начинал с импрессионизма.
Восприятие менялось десятилетиями. Публика, воспитанная на академическом искусстве, долго не могла принять эту манеру. Но когда в начале XX века грянули новые революции вроде кубизма, импрессионизм на их фоне стал казаться чем-то милым и безобидным, и его наконец полюбили по-настоящему.
«Надо не рисовать предмет, но реализовывать ощущения» (Поль Сезанн): импрессионизм — искусство сторителлинга
Импрессионисты не только стали использовать новые приёмы, но и «заземлили» искусство, начав писать обычных людей. Раньше, например, чтобы изобразить обнажённую натуру, девушку нужно было назвать богиней —Венерой или Дианой. Как это меняется с приходом импрессионизма?
Эдгар Мане, Олимпия. 1863 г.
Здесь важны нюансы. Эдуард Мане, с которого часто начинают этот разговор, сам себя импрессионистом не считал. Его «Олимпия» — это особая история. Мане цитирует классическое искусство, например, «Венеру Урбинскую» Тициана. Но он радикально меняет детали. Вместо собачки — символа верности — у ног «Олимпии» появляется взъерошенная чёрная кошка. Сама девушка — не мифологическая богиня, а современная парижанка, скорее всего, куртизанка. Она смотрит на зрителя вызывающе, открыто. Примечательно, что название «Олимпия» дал картине не Мане, а публика, ассоциируя героиню с куртизанкой из романа «Дама с камелиями».
Если же говорить о «чистых» импрессионистах вроде Ренуара, то они подходили к обнажённой натуре иначе. Их интересовала не социальная история, а сама живопись — игра света на коже, рефлексы, передача теплоты тела. Это был скорее эстетический, чем нарративный подход.
А можно ли считать подход Эдгара Дега, который показывал закулисье балета, а не его парадную сторону, формой социального репортажа?
Безусловно. Дега был тем, кто разрушил миф. Он показал балет не как лёгкое, воздушное искусство, а как тяжелый, порой изнурительный труд. Мы видим уставших, ждущих своей очереди девушек, их не всегда изящные позы во время репетиций. Это взгляд не зрителя из зала, а человека, проникшего за кулисы. Это не просто смена ракурса, а именно социальный репортаж, обнажающий реальность жизни «маленьких» тружениц парижской сцены. Кроме того, его интересовало движение, которое он стремился зафиксировать. Этот интерес, помноженный на влияние фотографии и японской гравюры с их смещёнными композициями, и рождал тот самый уникальный, «репортажный» взгляд.
Эдгар Дега. Маленькая четырнадцатилетняя танцовщица, 1879-1881 гг.
Но самый яркий пример социального критицизма Дега — это его скульптура «Маленькая четырнадцатилетняя танцовщица», которую не хотели видеть в зале музея или галереи, поэтому он показал ее на выставке импрессионистов. Это был настоящий шок, сравнимый с эффектом от «Олимпии» Мане.
Дега, не будучи профессиональным скульптором, вылепил фигуру из воска, но использовал реальные материалы: он вплел девочке настоящую ленту в волосы, надел на неё пачку из тюля и корсет. Возникало ощущение, что перед тобой живой человек. Публику шокировало и то, что девочка была некрасивой, и её вызывающая поза.
Это была правда, которую все знали, но не хотели видеть в зале музея. Многие девочки из бедных семей поступали в балетную школу Парижской оперы, и их родители надеялись, что дочери найдут богатого покровителя среди завсегдатаев закулисных лож. Дега даже выставил эту скульптуру рядом со своими зарисовками из зала суда, где слушалось дело о подростковом преступлении, намеренно подчёркивая криминальный и социально неблагополучный подтекст такой жизни. Публика и критика были в ярости, работу назвали «первой скульптурой реализма», а самого Дега — не художником, а «реализатором». После этого скандала он больше никогда не выставлял свои скульптуры.
«А вдруг те дни, которые кажутся нам сейчас такими тяжёлыми, станут для нас тогда добрым старым временем?» (Винсент ван Гог): импрессионизм и современность
Как вы думаете, актуален ли импрессионизм в современном искусстве?
Андре Массон. Половодье. 1951 г.
Конечно, его влияние заметно. Многие современные авторы так или иначе цитируют искусство прошлого, и импрессионизм здесь не исключение. Особенно опыт этого направления важен для художников, работающих с пейзажем.
Если говорить не о самом актуальном искусстве, а о второй половине XX века, то можно вспомнить американскую художницу — абстрактную экспрессионистку Джоан Митчелл. Она не цитирует Клода Моне прямо, но, несомненно, вдохновлялась им, его поздними, почти абстрактными работами, где образ уступает место движению мазка и чистой живописности.
Другой пример — французский художник Андре Массон, один из сюрреалистов. В нашей экспозиции в Пушкинском музее есть его работа, в которой тоже можно увидеть отсылку к наследию Моне. Вообще Моне, пожалуй, самый цитируемый из импрессионистов.
Современное искусство часто работает с серийностью, как Моне с его Руанскими соборами. Что общего между его методом и практиками современных художников, повторяющих один объект? Это исследование или медитативная практика?

(слева) Клод Моне. Руанский собор вечером. 1892—1895 гг.
У импрессионистов серийность была обусловлена исследовательским интересом: показать, как один и тот же объект меняется в зависимости от освещения, погоды, времени суток.
Для современных художников, мне кажется, это скорее медитативная практика или очень личный, индивидуальный образ, который они по каким-то внутренним причинам считают важным и повторяют. Исследовательская составляющая здесь уже не так актуальна, потому что все эти опыты с цветом и светом были уже пройдены.
Отличается ли восприятие импрессионизма современным зрителем, выросшем на цифровых изображениях, от восприятия публики конца XIX века, для которой это был шок?
Современный зритель, видевший и Пикассо, и Поллока, и цифровые миры, и искусственный интеллект, воспринимает импрессионизм совершенно иначе. Для него это уже что-то «мимимишное», очень симпатичное и приятное. На фоне последующих художественных и исторических потрясений — мировых войн, авангарда, сложных концептуальных практик — импрессионизм кажется невинной, прекрасной игрой.
-
(справа) Клод Моне. Руанский собор вечером. 1892—1895 гг.
Важно помнить, что для своего времени это была радикальная оппозиция. Однако установка импрессионистов — показывать что-то красивое, как говорил Ренуар, — сегодня создаёт вокруг их искусства особую ауру. Если ты хочешь расслабиться, получить визуальное удовольствие без тяжелых эмоций и социального подтекста, то идеально идти в залы импрессионистов. Ван Гог, например, уже гораздо более эмоционально заряжен. А здесь — чистая живопись, погружение в цвет и свет.
И всё же нужно понимать: не будь этого «первого шага» импрессионистов, не было бы и всего последующего раскрепощения в искусстве. Они показали, что можно смотреть по-другому и что личное восприятие художника — это ценность.
«Дайте мне музей, и я его заполню» (Пабло Пикассо): коллекция импрессионистов в ГМИИ им. Пушкина
Коллекция импрессионистов и постимпрессионистов в ГМИИ имени Пушкина имеет уникальную историю формирования, что в ней самое важное для понимания того, что мы видим в залах сегодня?
Основу нашей коллекции составляют произведения из собраний Сергея Щукина и Ивана Морозова. Но важно помнить, что были и другие коллекционеры, такие как Михаил Морозов (брат Ивана) или Пётр Щукин, чьи работы также попали в музей. После революции 1917 года все частные коллекции были национализированы. На их основе в Москве был создан Музей нового западного искусства, куда вошли шедевры не только импрессионистов, но и Матисса, Пикассо и других мастеров модернизма.
Однако в сталинскую эпоху отношение к этому искусству изменилось — его сочли «буржуазным» и «чуждым» на фоне утверждавшегося соцреализма. Музей нового западного искусства был расформирован, а его коллекцию поделили между ГМИИ имени Пушкина в Москве и Государственным Эрмитажем в Ленинграде. Именно поэтому, чтобы по-настоящему оценить масштаб коллекций Щукина и Морозова, нужно мысленно объединить то, что хранится в Пушкинском музее, с собранием импрессионистов и постимпрессионистов в Эрмитаже.
Зачем знать импрессионистов начинающим дипломатам и всем, кто интересуется международными отношениями?
Искусство, и, в частности, коллекция нашего музея, давно стало инструментом мягкой силы и культурной дипломатии. К нам регулярно поступали запросы из зарубежных музеев на организацию выставок шедевров из собраний Щукина и Морозова.
На открытиях таких вернисажей, будь то выставка французского художника в Москве или русских авангардистов в Париже, традиционно приходят дипломаты, часто — послы соответствующих стран. Иногда именно посольства выступают инициаторами и организаторами выставок, становясь культурными мостами между странами.
У нас был успешный опыт сотрудничества с итальянским посольством, благодаря которому в музей привозили выдающиеся работы итальянских мастеров. Таким образом, искусство импрессионистов, собранное русскими меценатами, продолжает служить универсальным языком, укрепляющим международные культурные связи.
-
Эдгар Дега. Танцовщицы на репетиции. 1875-1877 гг.
Возможно ли сегодня межмузейное сотрудничество России с западными странами, подобное тому, что было раньше?
К сожалению, сейчас на этом уровне наступила мощная пауза. Это во многом политическая история. После начала СВО нам пришлось срочно возвращать коллекцию Морозова из Фонда Louis Vuitton. Это была сложная логистическая операция: самолёты уже не летали, и всё везли грузовиками через Финляндию, договариваясь на уровне посольств о беспрепятственном прохождении границ.
Сейчас условия очень сложные. Любое культурное событие с российским участием может вызвать шквал критики и акции протеста против стран-участниц. Никто не может гарантировать безопасность произведений или людей. При таких условиях музеи просто боятся давать свои работы.
Но мы надеемся, что это когда-нибудь прекратится. Ведь даже в советское время, несмотря на «железный занавес», происходил культурный обмен.
Культура всегда найдет способ для диалога. Сейчас мы лишены и этого: прекратились совместные научные публикации, конференции. Мы очень надеемся на нормализацию в будущем, и здесь большая роль ляжет именно на дипломатию и ваше поколение.